Я помню, как рождались эти строки. Не в тишине кабинета, не при мерцании свечи, а в шёпоте памяти, в дыхании няниных сказок, в гуле народного хора, который жил во мне ещё до того, как я научился складывать буквы в осмысленный ряд. «У Лукоморья дуб зелёный…» — они пришли не как слова, а как видение. Я увидел дерево, чьи корни уходят в прах веков, а крона касается звёзд. Увидел золотую цепь, обвитую вокруг ствола, и кота, что ходит по ней не спеша, словно хранитель всех наших снов, всех забытых имён, всех обрывков древних поверий. Я не придумал это. Я лишь услышал. И записал. Потому что поэт не творит из пустоты. Он лишь приоткрывает завесу, за которой уже давно всё написано.
Меня часто спрашивали, где находится Лукоморье. На картах его нет. Его не найдёшь в географических атласах или дорожных указателях. Но разве поэзия живёт в координатах? Лукоморье — это не место. Это состояние души. Это тот самый берег, где реальность встречается с вымыслом, где старая липа становится свидетелем эпох, а ручей — голосом предков. Я черпал из колодца, который вырыла мне Арина Родионовна. Её сказки не были книжными. Они пахли дымом русской печи, сосновой смолой, влажным мхом и тёплым молоком. В них не было морали, выверенной по линейке. Там была жизнь: дикая, щедрый, порой страшная, но всегда настоящая. Я взял эти обрывки устной речи, эти напевы, эти ритмы, и попытался облечь их в стих, не убив при этом их первобытной силы. Я не хотел украшать фольклор. Я хотел дать ему голос, который услышат и внуки, и правнуки.
Золотая цепь на дубе том — не просто украшение. Это метафора памяти. По ней ходит учёный кот, но на самом деле ходит сама Поэзия. Она не спит. Она идёт направо — песнь заводит, идёт налево — сказку говорит. Она связывает поколения, как звенья. Я чувствовал себя одним из этих звеньев. Не первым. Не последним. Просто тем, кто принял эстафету и передал её дальше. В каждом образе, что я вписал в эти строки, есть отзвук чьей-то жизни: бродячего сказителя, монаха-летописца, крестьянки, укачивающей ребёнка, воина, возвращающегося с похода. Я не выдумывал лесных духов, русалок, лешего, Бабу-Ягу, Кощея. Я лишь назвал по имени то, что уже жило в народе веками. «Там русский дух, там Русью пахнет» — это не лозунг. Это признание. Это запах родины, который нельзя выветрить, нельзя заменить иностранным парфюмом. Я зафиксировал его в ритме, чтобы он остался живым, когда мой голос замолкнет.
Когда я работал над текстом, я слышал музыку. Не оркестра, а внутреннего камертона. Строка за строкой ложилась, как ступени на тропу. Я отбрасывал лишнее, шлифовал ударения, искал ту самую интонацию, которая звучит в колыбельной и в похоронной причитании одновременно. Ритм «Лукоморья» — это ритм дыхания земли. Медленный, глубокий, не терпящий суеты. Я хотел, чтобы читатель не просто прочитал, а вдохнул. Чтобы почувствовал, как под ногами шуршит опавшая листва, как вдалеке кричит филин, как в чаще мелькает тень не то зверя, не то духа. Я не писал для эрудитов. Я писал для тех, кто ещё умеет удивляться. Для тех, кто, закрывая книгу, на секунду замирает, глядя в окно, и спрашивает себя: а вдруг там, за деревьями, действительно начинается сказка?
Когда я закончил, я не почувствовал гордости. Я почувствовал тишину. Ту самую, что наступает после грозы, когда земля дышит, и каждая капля несёт в себе эхо прошедшего ливня. Стихотворение зажило собственной жизнью. Оно выскользнуло из моих рук, как птица, и полетело туда, где ему и место — в детство, в память, в сердца тех, кто ещё верит в чудо. Я знаю: его будут читать вслух, шептать перед сном, учить наизусть, не понимая до конца, но чувствуя кожей. И это правильно. Поэзия не должна быть разгадана. Она должна быть прожита. Лукоморье — это не застывший памятник. Это река. Она течёт, меняет русло, но всегда остаётся собой. И каждый, кто подходит к её берегу, находит в ней своё отражение.
Я уйду. Мои черновики пожелтеют, перо сломается, а голос замолкнет. Но дуб останется. Он будет стоять в воображении мальчишек и девчонок, в голосах матерей, в тишине библиотек, в шёпоте ветра над полями. Я не создал сказку. Я лишь открыл дверь, которая всегда была закрыта, но никогда не заперта. И пока кто-то произносит: «У Лукоморья дуб зелёный…» — я буду жить. Не в датах, не в портретах, не в каменных памятниках. А в этом дыхании, в этой цепи, в этом коте, что всё ходит и ходит, рассказывая миру то, что мы давно забыли, но не перестали любить. Это и есть моя вечность. Не громкая. Не холодная. А тихая, зелёная, живая. Как тот самый дуб.