Дождь хлестал по асфальту, превращая неоновые вывески спального района в размытые акварельные пятна. Чёрная «Волга» с пробитым глушителем вильнула в сторону глухого переулка и замерла у массивной дубовой двери, обитой ржавым железом. Над ней мигала вывеска: «СЛИЗНЯК». Виктор вышел первым. Кожаная куртка, тяжёлый взгляд, в руках – потёртый медиатор, как старый талисман. Следом вывалился Горшенёв. Расстёгнутый пиджак, безумный блеск в глазах, походка человека, который знает, что завтра может не наступить, но сегодня ещё горит.
– Пахнет сыростью и чем-то… старым, – хрипло бросил Горшок, поправляя воротник. – Пахнет ожиданием, – ответил Цой. Толкнул дверь.
Воздух внутри был густым, как сгущённый дым. За стойкой – зеркало, покрытое пылью и трещинами. За столиками – фигуры, укутанные в тёмные плащи и кожаные куртки. Никто не смеялся. Никто не говорил. Все смотрели на сцену. Там, под одинокой лампой, сидел Юра Шатунов. Белая рубашка, расстёгнутый ворот, акустическая гитара на коленях. Он перебирал струны, и по бару поплыли первые аккорды «Белых роз». Голос звучал не как поп-хит, а как заклинание. Тихо, протяжно, гипнотически. Каждый звук ложился на пол, как тяжёлая монета.
Горшок подошёл к стойке. – Два виски. И скажи, почему тут так тихо? Бармен не моргнул. Налил тёмную жидкость в гранёные стаканы. Цой заметил: в пыльном зеркале за его спиной отражаются только они двое. Остальные столы – пустота. – Юра, – Цой кивнул в сторону сцены, – он не просто поёт. Он держит их.
Аккорд сорвался. Шатунов поднял голову. Его глаза в полутьме блеснули не сценическим светом, а чем-то другим. Холодным. Древним. Первый вампир встал из-за угла. Потом второй. Кожаные куртки сползли с плеч, обнажив бледную кожу. Рты приоткрылись, обнажая клыки, длинные, как иглы. Воздух звенел от напряжения. Горшка вырвало смехом – нервным, колючим. – Вот те на. Бар для нечисти, а поёт живая легенда. Бармен улыбнулся. Клыки щёлкнули. – Вы принесли свежую кровь. И музыку. Мы голодны. Цой не отступил. Он медленно отложил медиатор на стол. Рука легла на тяжёлую дубовую табуретку. – Мы не еда, – тихо сказал он. – Мы – гости. А гости уходят сами.
Первый прыжок был стремительным, как выстрел. Вампир метнулся через стойку. Цой встретил его табуреткой в плечо. Дерево хрустнуло, но удержало. Удар пришёлся точно в ключицу. Тварь отлетела, но тут же вскочила, шипя. Горшок уже в движении. Он схватил тяжёлую латунную пепельницу и запустил её в голову ближайшего. Звон. Хруст. Второй вампир бросился на него сзади. Цой, не раздумывая, с развороту ударил ногой в солнечное сплетение. Тварь согнулась. Горшок подхватил её за шиворот и швырнул в кучу пустых ящиков.
Зал взорвался. Десятки фигур ринулись в атаку. Стеклянные бокалы летели, как осколки льда. Цой двигался экономно, как в клипе «Группа крови» – чётко, без лишних жестов, только удары, блоки, уход. Его кулаки работали как поршни. Горшок – как вихрь. Он крушил всё, что попадалось под руку: стулья, бутылки, микрофонные стойки. Его крик перекрывал лязг и шипение: «Эй, кровососы! Рок-н-ролл не сдаётся!» Шатунов продолжал играть. Мелодия стала быстрее, напряжённее, будто гитара сама отбивала ритм боя. Он не вмешивался. Он был камертоном хаоса. Вампир с цепью на шее ринулся на Цоя. Виктор ушёл в сторону, подхватил с пола разбитую бутылку, вогнал её в плечо нападавшего. Тварь взвыла, отступила. Горшок, задыхаясь, отступал к сцене. – Вить, мы не вывезем! Их слишком много! – Не надо вывозить, – Цой кивнул на старую неоновую вывеску над барной стойкой. «СЛИЗНЯК». – Надо выключить свет.
Цой рванул к щитку. Горшок прикрыл его, приняв на себя удар тяжёлым деревянным подносом. Кости хрустнули, но он устоял. Виктор сорвал крышку рубильника, дёрнул рычаг. Искры. Грохот. Неон погас. В темноте вампиры зашипели, дезориентированные. – Назад! К двери! – крикнул Горшок. Они отступали, отбиваясь, пятясь к выходу. Цой пнул тяжёлый керосиновый обогреватель в углу. Тот опрокинулся. Пламя лизнуло сухие половицы. Огонь быстро пополз по стене, отрезая путь нечисти. Вампиры отступали к задним выходам, шипя и пряча лица от жара. Дверь распахнулась. Дождь. Улица. «Волга» стояла там же. – Заводи! – Горшок нырнул на пассажирское сиденье, вытирая кровь с губы. Цой уже в руле. Ключ повернулся. Мотор зарёв. Колёса сорвались в визг. Машина вылетела из переулка, оставляя за собой клубы пара и тень горящего «Слизняка».
В салоне пахло мокрой кожей, порохом и бензином. Дождь стучал по крыше, смывая с асфальта пепел и кровь. Горшок откинулся на сиденье, тяжело дыша, потом рассмеялся – громко, безумно, по-своему. – Ну и бар, а? Цой закурил. Огонёк спички осветил его лицо. Усталое. Живое. – Живы? – Пока поём, – усмехнулся Горшок. Ветер гнал тучи. Город спал. А в магнитоле, сквозь помехи, всё ещё звучал тихий, невозмутимый ритм. Тот самый. Что не даёт уснуть. Что не даёт сдаться.