Бар «Последний стон» пах сыростью, дешёвым виски и чем-то неуловимо похожим на формальдегид. Вывеска мигала, отбивая ритм, который в приличном заведении назвали бы «аритмией», но здесь это считалось атмосферой. За угловым столом, накрытым скатертью с принтом «Всё будет хорошо (но не сегодня)», уже сидели завсегдатаи. Фредди Крюгер полировал перчатку с лезвиями тряпочкой из микрофибры, заботливо вытирая с неё пятна от пепперони. Джейсон Вурхиз молча расставлял на барабанной установке палочки, аккуратно, как хирург инструменты перед операцией. Майкл Майерс сидел на стуле без спинки, обхватив бас-гитару, и смотрел в стену так, будто ждал, когда она сама решит сдвинуться. Пэннивайз крутился на барном табурете, надувая шарик из жвачки, который лопался каждые три секунды, заставляя бармена нервно вздрагивать. В углу, у входной двери, мирно дремал Кожаное Лицо, положив на колени бензопилу, которую использовал как подставку для ног.
— Ну что, парни, — Фредди отложил перчатку, — сегодня репетируем новый сет. «Ужас на улице Вязов» в обработке «Слипкнот». Только давайте без ваших фирменных фокусов. Джейсон, ты опять ломаешь палки на вступлении. Майкл, моргай хоть иногда, а то техник думает, что ты манекен. Пэнни… просто не ешь мою педалборд.
Пэннивайз ухмыльнулся, показав ряд зубов, от которых даже тени в углу сжались. — Я питаюсь страхом, Фредди. А твои соло вызывают только скуку. И изжогу.
Бармен, бывший статист из фильма про зомби, молча подал им четыре кружки тёплого эля. Он давно привык к этим по вторникам. Когда-то он кричал, когда видел их в зале. Теперь просто проверял, оплачены ли налоги за музыкальную лицензию.
— Ладно, — Фредди встал, зацепив когтями провод от усилителя. Тот искранул, и в динамиках раздался звук, похожий на визг тормозов грузовика в пустоте. — Начинаем. Раз, два… три!
Джейсон ударил по малому барабану. Звук был таким мощным, что со стены отклеилась афиша «Ночь живых мертвецов – вход свободный, но лучше не надо». Майкл взял первую басовую ноту. Она была тяжёлой, ровной и абсолютно безэмоциональной, как отчёт о проверке пожарной безопасности. Пэннивайз нажал на синтезатор, и оттуда полились звуки, которые в обычном мире назвали бы «детским плачем в замедленной перемотке». Фредди взял микрофон и запел. Голос был хриплым, с придыханием, которое в кино означало «сейчас будет страшно», а в баре — «опять кто-то не прожевал мясо».
— Я приду в твой сон, когда ты закроешь дверь… — тянул Фредди, поправляя шляпу. — Но сначала оплати ЖКХ, иначе свет отключат, и я не найду розетку для усилителя!
Джейсон кивнул, продолжая отбивать ритм. Он не говорил, но его молчание было настолько выразительным, что все поняли: он согласен. Музыканты вошли в грув. Точнее, в то, что они называли грувом. Со стороны это напоминало попытку собрать шкаф из IKEA в полной темноте, но с претензией на метал. Фредди пытался добавить драматизма, размахивая перчаткой, но случайно зацепил стойку микрофона, и та рухнула, едва не придавив Пэннивайзу колено. Клоун лишь рассмеялся, поправил бант и добавил в партию парочку диссонирующих аккордов, от которых у бармена начали седеть волосы.
— Стоп! — Фредди поднял руку. — Майкл, ты снова играешь только на открытых струнах. Мы же договорились: минимум один баррэ за вечер. Иначе нас запишут в категорию «фоновая музыка для лифта в больнице».
Майкл медленно повернул голову. Белая маска ничего не выражала, но все знали: он обдумывает. Через десять секунд он кивнул и сыграл аккорд. Звук был таким же, как раньше. Но с чуть более угрожающим подтекстом.
— Вот! — хлопнул Фредди. — Прогресс. Пэнни, меньше синтезатора, больше гитары. Ты не на детской вечеринке. Мы же серьёзные музыканты. У нас даже есть фан-клуб. Три человека. Один из них — наш бармен.
Бармен поднял кружку в знак солидарности. Он уже не боялся. Боялся только того, что они попросят его спеть бэк-вокал.
Репетиция шла своим чередом. Они пробовали разные стили: дум-метал, индастриал, даже пытались сыграть кавер на «Highway to Hell», но получилось что-то среднее между похоронным маршем и звуками ломающейся стиральной машины. Но в этом и была прелесть. Они не были профессионалами. Они были легендами. Легендами, которые по вторникам собирались, чтобы выпустить пар, посмеяться над собой и вспомнить, что даже у воплощений страха есть расписание, боль в спине и вечная проблема с настройкой гитар. Кожаное Лицо тем временем аккуратно подкручивал колки басового комбика, используя для этого цепь от бензопилы. Получалось идеально.
К одиннадцати вечера бар заполнился. Не толпой, а теми, кто знал: здесь не будут кричать «бу», здесь будут играть. Пришёл парень в очках из соседнего квартала, две девушки-готессы и старый киномеханик, который принёс с собой плед и термос. Фредди вышел на импровизированную сцену (пять палет и ковёр из магазина «Всё для дома»), поправил микрофон и сказал: — Добрый вечер, любители ужасов и плохого звука. Сегодня в программе: «Кошмар на улице Вязов» в миноре, «Пятница 13-е» в стиле блюз-рок и наша новая вещь — «Налоги на страх». Начинаем.
Они заиграли. И было страшно. Не потому что они пугали. А потому что в их игре было столько искренности, столько усталости, столько желания просто быть услышанными, что даже тени в углах перестали шевелиться и просто слушали. Джейсон колотил по барабанам, как будто мстил за все сломанные палки в истории. Майкл держал бас, как судьбу. Пэннивайз сыпал диссонансами, как конфетти на похоронах. А Фредди пел о том, что даже монстрам нужен выходной, что страх — это работа, а музыка — это отдушина. Кожаное Лицо в нужный момент включил туман-машину, и зал погрузился в дым, который пах сосновыми иголками и перегаром.
Когда последний аккорд растворился в воздухе, в зале повисла тишина. Потом аплодисменты. Не громкие, но честные. Фредди улыбнулся, почесал когтями затылок и сказал: — Спасибо. Заходите в следующий вторник. Вход свободный. Но если принесёте новые струны для Майкла — будем считать, что вы спасли мир.
Они ушли, оставив после себя запах старого дерева, машинного масла и чего-то тёплого. Бармен вытер стойку, посмотрел на расписание на стене и улыбнулся. Ужасы приходят и уходят. А рок-н-ролл, пусть и кривой, пусть и страшный, остаётся. И иногда этого более чем достаточно.